Гурия и контрабандист

 Ирина Щеглова 

Повесть


Послышался деликатный стук у черного входа, и мама, думая, что местные дети принесли на продажу яйца, не спрашивая, открыла дверь.Увидев молодого, незнакомого араба, мама не испугалась, она вообще, по-моему, ничего не боится.


- Кеске? – спросила она у пришельца.

 Араб словно оцепенел, несколько секунд смотрел на нее полуоткрыв рот, затем вдруг очнулся и заговорил быстро-быстро, понизив голос до шепота. Во время своего монолога он все время указывал рукой куда-то за спину и тревожно озирался по сторонам.

- Ничего не понимаю, - сама себе сказала мама. – Кеске ву вуле? – еще раз раздельно произнесла она и перешла на русский, - Ты что, по-французски не понимаешь?

 Араб в очередной раз испуганно оглянулся, с мольбой посмотрел на маму и тихо произнес:

 - Же сви контрабандист…

 Для убедительности он похлопал себя по большой, спортивной сумке, висевшей у него через плечо:

 - Пур ву…

 - А, так это ты, - мама с облегчением вздохнула, она была наслышана от старожилок о приходящем в поселок торговце. Она посторонилась, и мужчина прошмыгнул мимо нее в образовавшийся проем.

 - Бонжур, - сказал он, увидев меня.

 - Бонжур, - вежливо ответила я.

 Мама указала арабу на табурет у кухонного стола, он робко присел на краешек, сумку поставил на колени, положил на нее худые, маленькие, как у женщины руки и принялся нас рассматривать. Глаза его, казавшиеся на узком темном лице особенно большими и яркими, перебегали с мамы на меня.

- Вотр фий? – спросил он у мамы.

- Да, да, дочка, Ирина, - объяснила она.

 - Ирина, - произнес араб, растянув мое имя и сделав ударение на последнем слоге. Потом спохватился и представился:

- Азиз, - он приложил ладонь к груди.

 - Азиз? – переспросила мама.

 - Уи, уи! Сава бьен! – он обрадовался, - А ву?

 И взгляд его снова пробежал по маминой фигуре, сверкнул, но мгновенно затих и уткнулся в пол.

 - Галя, Галина, - мама слегка качнула головой, словно подтвердила свои слова.

 - Галина, - выдохнул Азиз.

 - Кофе будешь? – спросила мама.

 - А? – Азиз встрепенулся, - кофи? – после чего он застеснялся и его щеки из бронзовых стали темно-кирпичными.

 Уж не знаю, что он там себе надумал, после такого предложения.

 Мне стало интересно, и я устроилась на табуретке с другой стороны стола, наблюдать.Не мог же Азиз знать того, что мама подкармливает всех бездомных животных и раздает голодным арабским детишкам булочки своего приготовления. Как только мы приехали в крохотный горняцкий поселочек, она сразу же расположила к себе местного пса-бродяжку. Этот пес теперь не отходил от нашей виллы, патрулируя ее и облаивая всех, кто пытался посягнуть на территорию его хозяев. Особенно не терпел Рыжий своих земляков.

Азизу просто повезло, что Рыжий отлучился по своим собачим делам и выпустил из своего поля зрения черный вход.

Ласковый и тихий кобелек какой-то светло-рыжей, почти розовой масти, при приближении посторонних буквально зверел, срывался с места, бросался на дерзнувшего, лаял громко, взахлеб, при этом хвост его непостижимым образом начинал вращаться, как пропеллер у вертолета. Обычно он гнал врага за бетонный забор, обозначавший границы советской территории, после чего возвращался, победно задрав голову с курносым, как у поросенка носом.

Мама сварила кофе, налила его в большую фаянсовую кружку и поставила перед незваным гостем.Азиз удивился размеру чашечки кофе, но ничего не сказал, опустил сумку на пол и ногой задвинул ее под табурет, робко взялся за ручку кружки, поднес к губам, попытался отпить, обжегся, но кружку не поставил и сидел молча, прихлебывая кофе маленькими глотками.

Его поза и в эти жадные глотки подействовали на маму, как действовал на нее всегда вид любого несчастного существа. Она, сердобольно вздохнув, пододвинула к Азизу плетенку с печеньем. Потом вернулась к плите, открыла кастрюльку и положила на тарелку несколько котлет, нарезала длинный батон хлеба толстыми ломтями; всю эту снедь поставила перед арабом.

- Вот, манже…сильвупле…

 Азиз чуть не поперхнулся кофе, потом все-таки отставил кружку и потянулся за печеньем.

 - Ты мясо ешь, дурачок, - мягко приказала мама. Еще немного и она стала бы тыкать его в тарелку носом, как несмышленого котенка.

 Теперь и я увидела, что Азиз голоден; он старался изо всех сил не показывать этого, был деликатен, если можно так сказать. Но еда все-таки поглотила его целиком, он даже забыл о нас с мамой; ел он быстро, но очень аккуратно и бесшумно.Арабы вообще могут быть неслышными. Они умеют двигаться, как призраки: возникает такой призрак перед тобой неожиданно, сначала ты его видишь, только потом – слышишь. Шумными арабы делаются только тогда, когда хотят, чтобы их заметили, или когда пьяны; спиртное, подчас, доводит их до буйства.Дорожки в поселке были засыпаны гравием, даже дети-арабы бегали так, что не слышно было перекатывающихся под их ногами камешков.

 Наконец Азиз закончил с едой, отставил тарелку, вздохнул, сказал «мерси» и снова обратил свой взгляд на маму.

- На здоровье, - ответила она.

 Азиз встрепенулся, поднял с пола свою сумку раскрыл и начал доставать оттуда всякую всячину: объемные открытки, с улыбающимися японками, брелоки в виде рыбок и крошечных дамских ножичков с пилками для ногтей…

 - Но, но, - попыталась протестовать мама, - нам не надо.

 Но Азиз, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания, и к ассортименту на нашем кухонном столе добавились комплекты женских трусиков и карты с неприличными картинками. Прямо на обложке красовалась голая девица в кружевном фартучке.И тут я увидела, как Азиз усмехнулся, только краешками губ, но сразу же спрятал свою усмешку, словно смазал ее.

 Теперь покраснела мама. Она потянулась к картам. Азиз молча следил за ее движениями: как она взяла колоду, мельком взглянула на обложку и сунула колоду в карман платья. Потом она начала рассматривать женское белье, долго выясняла размеры, в конце концов, они с Азизом достали одни трусики из упаковки и растягивали их руками. Они больше не заливались краской, а только спорили о цене и качестве товара.  К картам присоединились и пакеты с трусами и открытки с японками, и рыбки, и ножички.Обрадованный Азиз попытался было назвать свою цену, но с мамой торговаться невозможно, она всегда платит частникам столько, сколько считает нужным. У нее даже есть свой комплект гирек, с которыми она ходит на рынок. Азиз об этом не знал. Он побледнел, его скулы, и без того острые, теперь заострились еще больше, глаза сузились, кожа на лице стала почти серой от волнения. Он сделал попытку вернуть свой товар, рассказывал, как он, рискуя жизнью, пробирается через границу. Он то повышал голос, то снижал его до шепота, втягивал голову и озирался, показывая, как он боится пограничников. Но маму заставить расстаться с деньгами, всегда было очень непросто:

- Что ты мне рассказываешь, - отмахивалась она от торговца, - да этого дерьма и здесь полно, зачем через границу?!

- Но, но, мадам! – Он чуть не плакал.

 Ну как, как рассказать этой дьяволице с внешностью райской гурии, о том, что ему несказанно повезло с этой самой границей. Полтора километра по горам и – Марокко. Здесь – на этой стороне объявились иностранцы, практически отрезанные от больших городов, с их огромными магазинами. А значит, у Азиза появился шанс. И он решился. Он берет у себя дома в Марокко всякий мелкий товар и продает здесь. И, казалось бы, все складно, правда есть одно но: на границе жандармы, а у них автоматы. Жандармы злые, им нельзя жениться. Азиз тоже пока не может жениться, за невесту надо заплатить, а у Азиза на руках семья – мать и куча младших братьев и сестренок.Поспорили и как-то неожиданно успокоились, сошлись в цене. Прощались уже как деловые партнеры.

- Же сви камарад, - Азиз хлопал себя по груди, а мама ворчала:

 - Иди, иди, камарад, много вас тут друзей ходит.., - и чтобы припугнуть, она сообщила, что вот-вот придет муж, - Муа мари ту свит марше а ля мезон. Так что давай, оревуар.

Азиз закивал, вскочил поспешно со стула, понял. На крыльце снова втянул голову в плечи и огляделся, нет ли поблизости этих страшных жандармов.

 - Да кому ты нужен! – подбодрила его мама.

 - Оревуар, мадам, оревуар Ирина!

 Он простился и исчез. Мама закрыла дверь и вернулась в кухню. Я рассматривала открытки, поворачивая их так и эдак, японки подмигивали.

 - Мам, а зачем это?

 - Кто его знает, - неопределенно ответила мама.


                                                       * * *

 

Отец приехал на обед, и мама стала показывать ему то, что купила у контрабандиста.

- С ума сошла, Галина, я же коммунист! Ты бы еще американских шпионов принимала! – отец возмущенно фыркнул. – Вы что, девочки, хотите чтобы нас с контракта вышвырнули?

Мама немножко растерялась и не очень уверено предположила:

 - Да кому ты нужен…

 Она достала из кармана колоду неприличных карт и положила их перед отцом.

 - Елки на жизнь, - только и сказал папа.


                                                            * * *

 

 Теперь по вечерам у нас собирались гости, рассаживались за большим обеденным столом и пытались играть новым картами.

- Ты чем побил-то!

 - Как чем, тузом.

 - Где туз? Это шестерка!

 - Эта? С таким задом?

- Ха-ха-ха!

 К картам быстро привыкли и при раздаче заказывали:

 - Раздай-ка мне ту, мою любимую…

 - Блондинку?

 - Да, кажется, блондинку. У нее еще взгляд такой…

 - Это у тебя взгляд, а у нее бюст!

 Игроки потешались друг над другом и над картами, их щеки краснели, игра приобретала особый чувственный оттенок, когда партнеров привлекает не результат, не проигрыш или выигрыш, а сам процесс.

 Играли обычно в самого простого подкидного дурачка. И проигравший, вместо того, чтобы переживать из-за неудачи, не обращая внимания на смешки более удачливых игроков, рассматривал кусочки атласного картона у себя в руках. Мужчины потихоньку присвистывали, а то и восхищенно матерились.

 

                                                                 * * *

 

Кроме этих вечерних посиделок, да еще всенародных праздников, особых развлечений не было.   Мама, не спрашивая согласия других родителей, стала режиссером-постановщиком детских утренников; она собирала всех советских ребятишек и разучивала с нами стихи и песни, шила нам костюмы, мы даже ставили небольшие спектакли.

 Взрослым очень нравились наши концерты, хотя каждый из них неоднократно бывал на репетициях, и всю программу в поселке знали наизусть, задолго до начала праздника. Родители каждый раз вручали нам подарки, их покупали и прятали, но мы неизменно находили яркие шелестящие пакеты и шепотом рассказывали друг другу об их содержании.

 К Новому году обязательно украшали елки, роль которых играли пушистые хвойные деревца, усыпанные оранжевыми ягодами. Говорили, что они похожи на наш, российский можжевельник.

 Дедом Морозом наряжался наш парторг, а я была снегурочкой. Мы любили праздники.

 Русским женщинам в забытом Богом Эль-Абеде приходилось нелегко. Мужья работали на руднике, для жен у них оставалось не так уж много времени. Женщины сами придумывали себе занятия. Самым повальным увлечением было вязание, вынужденные домохозяйки обвязывали свои семьи на много лет вперед, щеголяя друг перед другом сложностью новых узоров и сочетанием цветов.

 

Еще одним маленьким развлечением был поход в магазин или на рынок, за всякой мелочью. Покупать что-либо серьезное в поселке было невыгодно, покупали продукты, да и то, в основном, каждодневные. Хлеб продавался в небольшой лавке на окраине поселка – длинные тонкие батоны. Русские страдали по черному - «бородинскому», вспоминали вкус его и селедки.

 На рынок ходили женщины, а за хлебом посылали нас – детей. Открытые лица, руки, ноги европеек сильно смущали неизбалованных арабов. Пожилые старались вести себя прилично, зато молодежь, особенно мальчишки, могли и нагрубить, и бросить камнем.  Детей на «контракте» было немного: человек восемь, включая совсем еще маленькую Куралайку – дочку Набу и Айши; они, как и мои родители, приехали из Жезказгана. Несколько семей с Урала, еще одна – из Караганды, и переводчики – из Москвы. Переводчики – муж с женой были совсем молоденькие, у них детей не было. Еще была семья врачей из Еревана и наш начальник с женой, кажется, из Свердловска – к ним дети приезжали только один раз на каникулы. Это были уже совсем взрослые девушки и юноши. Они смотрели на нас с высока, когда мы, замирая от восторга, наблюдали за их степенными разговорами между собой, за тем, какие «умные» очки у Гагика, и какая короткая юбка у Лидочки.

 

 

                                                   ***

 

 AIMOR стал первым образчиком западной чудо –техники, увиденным нами сразу по приезде в Эль-Абед. Плоская коробка с блестящей серебристой ручкой заключала в себе радиоприемник, кассетный магнитофон и часы с будильником. Коробка среди наших соплеменников носила гордое название комбайн. AIMORы были у всех без исключения советских специалистов на нашем контракте. Они гордо красовались на низких посудных горках, на комодах и диванных тумбочках – то есть на самых видных местах самой большой комнаты.

 Мы не стали исключением: комбайн был приобретен в первую же поездку в Тлемсен и был установлен отцом на тумбочку возле дивана.

 Весь вечер мы исследовали возможности нашего приобретения, записывая друг друга на маленькие желтые кассеты; потом отец ставил будильник, там был како-то фокус с двумя кнопками: правой и левой; потом, наконец догадались включить радио и, когда отец, покрутив ручку настройки, нашел нужную волну, мы, неожиданно услышали русскую речь.

 - Это Союз? – спросила я.

 - Нет, - ответил отец и с довольной улыбкой откинулся на диванную подушку, забросив руки за голову, - Это - Европа. Тихо, сейчас будут читать Солженицина!

 Мама присела рядом, и они вдвоем с заговорщицкими лицами принялись слушать женщину, монотонно читающую какой-то скучный текст. 

- А почему она по-русски говорит? – не унималась я.

 На меня зашикали, и я поняла, что сегодня уже больше ничего интересного не будет. Потому что, хоть незнакомая женщина и читала по-русски, но она была мне так же непонятна, как если бы говорила на неизвестном языке

 Родители, как назло, даже после окончания передачи еще долго шептались о чем-то, обсуждая услышанное. Они вели себя, как заговорщики, словно сговорились играть в шпионов и разведчиков, а меня не позвали. Я обиделась и ушла спать. Так на нашей вилле поселился комбайн, начиненный, помимо всего прочего, вражескими голосами.

 По утрам комбайн пел голосом Шарля Азнавура очень грустную песню о том, как несчастный француз влюбился в русскую девушку: «mon guide Nataly », c которой они гуляли по «la Place Rouge, et Le Kremlin », и она рассказывала ему о « La Revolution d’Octobre, et le Lenin, et le poete Puchkin » … А потом они вместе пили « le chocolate a cafe Puchkin »…

Но французу пришло время возвращаться в свой Париж, а mon guide Nataly оставалась в Москве. Француз очень грустит о девушке,а так же о : La Revolution, et le Lenin, le chocolate, et le poete Puchkin … cette passe deja – все уже прошло ! Днем вражеские голоса передавали концерты Высоцкого, которые мама записывала целиком. Она записывала и The Beatles, называя их битлами, и других, которые пели под битлов. Особенно смешно пели в одной французской песне: «Же сви малат, же сви малат, же сви мала-а-ат» – это значит: «я болен, я болен…», - все, других слов в песне не было, зато было очень много грохота. Мама это тоже записала.

- Для истории, - пояснила она.

 Солженицвн, наверно, очень много написал, потому что его читали каждый день, и все никак не могли прочитать. Даже родители устали это слушать, хотя радио включали, и оно продолжало вещать скучным женским голосом. Только время от времени отец спрашивал:

 - Не понимаю, почему у нас это запрещают?

 - Не знаю, ничего тут особого нет, - говорила мама, - только ажиотаж создали на пустом месте.

 Еще на весь контракт был один черно-белый телевизор, одна швейная машинка, киноаппарат и библиотека, в которой имелось что-то около сотни книг. Телевизор и библиотека вели кочевой образ жизни. Телевизор перемещался от семьи к семье раз месяц, По нему шел бесконечный сериал о Тарзане, который все желающие могли смотреть по вечерам, собираясь у очередных владельцев. Этот старенький аппарат ловил только марокканский канал, поэтому мы становились вынужденными зрителями бесконечных аудиенций, которые давал марокканский король Хасан Второй, или как его называли дикторы, и мы следом за ними – Хасан До. Еще телевизор показывал затяжные марокканские концерты, которые мы смотрели уже вообще ничего не понимая, потому что певице. спевшей особенно долго одну ноту, зрительный зал устраивал бешенную овацию, на что счастливая исполнительница отвечала еще более долгим вибрирующим звуком своего голоса, чем вводила поклонников в полный восторг.

 Мужчины смотрели новости, которые марокканские дикторы читали на арабском и французском языках. У нас были свои любимчики – те, кто четко, раздельно и медленно произносил свой текст. Тогда можно было перевести и понять, особенно если показывали какой-нибудь отснятый сюжет.

 С дикторами здоровались, обсуждали покрой их пиджаков и форму галстуков, прическу, дикцию и вообще – умение вести себя перед камерой. Сравнивали с нашими дикторами, всегда в пользу наших, разумеется.

 

Старинную швейную машинку мама узурпировала сразу же и никому ее не давала. Дело в том, что машинка была не рабочая, поэтому интереса к ней женщины не проявляли, она пылилась среди ненужных вещей в нежилой вилле. Да и шить-то на контракте никто не умел. Машинку мама обнаружила, при разборке всякого хлама, перенесла к себе, наладила ее как-то, чем сразу же вызвала зависть остальных. Женщины потянулись с просьбами «подрубить простыни, ушить брюки, сострочить наволочку…».

- Вот при мне и строчи! – заявила мама на попытку одной из женщин унести починенный инструмент.

 - Она же общая! – гудела супруга начальника контракта Лида Ананьина.

 - Была общая, а стала моя! – отрезала мама.

 - Галя, ты не права, - не унималась Лида.

Хорошо, но больше я ее чинить не буду. Забирайте, но бегать по виллам, для того чтобы правильно вставить нитку в шпульку, или смазать, или иголку поменять – в общем, не дождетесь!

 И женщины контракта смирились.

 Библиотека перемещалась медленнее телевизора. Понятное дело: книги кто-то должен был переносить, а все всегда были страшно заняты. Поэтому книги переезжали раз в несколько месяцев и то, только потому, что они занимали у своих временных владельцев целую комнату, каждая женщина рада была от них избавиться. За библиотекой надо было смотреть: вести формуляры, мыть полы после незваных гостей, то бишь, читателей, одним словом – напрягаться. А напрягаться никто не любит.

 

Кино крутили примерно раз в месяц. Киномеханиками вызвались быть папа и Паньшин. Оба – впервые в жизни. Сеанс устраивали прямо на улице. Каждый приходил со своим стулом и устанавливал его перед самодельным экраном – листом жести, выкрашенным белой краской. Наш фильмофонд состоял из «Опасных гастролей», «12-ти стульев» и «Последней реликвии». Взрослые предпочитали «стулья», дети – «реликвию», арабам нравились «гастроли». Там кордебалет, женщины полураздетые ногами машут. Опять же, идеологически выдержанный фильм, про революцию, где все пляшут, поют, и все взрывается.

 

                                                           * * *,

 

За два года только раз выпал снег. Мы так обрадовались, что не хотели заходить домой, все бегали, ловили руками тающие хлопья, подставляли снежинкам разгоряченные лица. Снега было так много, что наши новые соседи – сирийцы: молодой врач и его жена, выскочили на улицу и, хохоча, начали кидаться в нас снежками. Мы познакомились и пошли к ним в гости.

 Врач чистил нам апельсины, а его жена угощала шоколадом. Мы старались вести себя чинно, все-таки в гостях у иностранцев… Но веселость наших новых друзей расшевелила нас, мы болтали и смеялись, мешая французские и русские слова. Я даже спросила, почему жена доктора не носит паранджу. И тут выяснилось, что они христиане, православные и очень любят Россию. Оказалось, что они впервые видят снег, но много читали о нем и знают, что такое снежки. Правда, местные жители их радости не разделяли, поселок вымер на время снегопада.

 Потом у меня была ангина и сирийский доктор лечил меня. Он приходил такой радостный и довольный, что я начинала стыдиться своей болезни.

 -Бон жур, Ирина! Коман сава?

 -Бон жур, - здоровалась я, стараясь вылезти из-под одеяла и наспех пальцами, расчесывая лохматую голову, - Сава бьен, - я бодрилась изо всех сил. А мама смеялась, стоя в дверях комнаты.

 Доктор присаживался на краешек моей кровати и просил меня открыть рот, рассматривал мое горло и весело объяснял мне и маме о том, что ангина бывает тогда, когда дети едят лед.

 - Какой лед? – удивлялась я. И доктор объяснял на пальцах буквально, что бывают такие длинные ледяные наросты, которые растут на крышах, головой вниз.

 - Сосульки! – взвизгивала я, хлопая в ладоши от радости, что поняла его очень образный рассказ. Доктор делал большие глаза и торжественно пожимал мне руку:

 - Уи, Уи! Да! Сосюлка!

 - Ирина, ты сосульки что ли ела? – строго спрашивала мама.

 - Нет, - почти честно отвечала я, - мы их только немного попробовали – алжирские сосульки, и не стали, так, лизнули по паре раз. Наши лучше, вкуснее.

 Как бы там ни было, а уколы делать пришлось. Доктор приходил три раза в день и, стараясь отвлечь, болтал и смешил меня. Но мне все-таки было неприятно. Он был такой молодой, что казался мне почти ровесником. Я стеснялась поднимать рубашку, когда доктор делал мне уколы.

 

Жаль, сирийцы быстро уехали. Они жили в поселке всего несколько месяцев. Жена доктора иногда приходила к маме и жаловалась. Ее обижали алжирцы: из-за того, что арабская женщина не может быть христианкой, не должна ходить с открытым лицом, а раз она так себя ведет, то в нее надо бросать камнями и обзывать ее страшными ругательствами. Веселость молодой сирийки скоро уступила место страху, она боялась выйти из дому, отсиживалась у русских женщин и все больше плакала. Доктор не выдержал, расторг контракт, и увез жену куда-то в Европу.

 

                                        * * *

 

Все-таки нам - детям, было вольготнее, чем нашим матерям. Мы могли общаться и между собой, и с местными мальчишками и девчонками. К нашей маленькой группе то и дело кто-нибудь присоединялся. Мы то дружили, то дрались. Али - старший брат нашей арабской подружки Фудзии - впервые представился маме таким образом: он влез на каменную ограду и, спустив штаны, танцевал, подергивая животом и вихляя бедрами. Он кричал:

 - Донэ муа факи-факи, факи-факи…

 Мама осталась равнодушна.

 - Не обращай внимания, - посоветовала она мне, - обезьяны так же делают, и нам это кажется забавным. Здесь тот же случай.

 Я изо всех сил старалась не обращать внимания. Но Фудзие никто не рассказывал про обезьян, и она страшно обижалась на брата, кричала на него по-арабски, обзывала ишаком и плакала от злости. Али иногда извинялся, чтобы мы приняли его к себе играть. Но стоило появиться его друзьям, он преображался; подростки сбивались в кучку, шептались, показывали на нас пальцами и все заканчивалось прыжками по забору без штанов. Мы привыкли и только брезгливо морщились:

 - Фу, Али!

 

                                             ***

 

Впервые с арабскими детьми я столкнулась буквально на следующий день после нашего с мамой прилета в Алжир.  Мы вылетели из Москвы в холодном октябре, а через несколько часов оказались в жаркой Африке. Видимо от переживаний, мама забыла меня переодеть, и я еще долго тихо прела в куртке и шерстяных гамашах. Я не замечала жары, глазея на разноцветную толпу, заполнившую аэропорт.  В аэропорту нас не встретили, но мама нашла советского представителя, тот связался по телефону с посольством, и за нами приехал Гена. Он так представился, по очереди пожав руки мне и маме.

 Гена выглядел потрясающе в ярко-желтой рубахе и рыжем замшевом костюме, я даже замерла. Он был такой яркий, необычный, совсем «не русский». Раздела меня мама только в машине, когда Гена вез нас в посольство. А точнее, в дом, где располагался комитет советских специалистов. Мама стаскивала с меня многочисленные одежки, время от времени растеряно кивая в ответ на вопросы-утверждения золотисто-желтого и вкрадчивого Гены. Мама ему определенно нравилась, и он переживал за нее больше, чем она сама. Смущаясь, он сказал, что мама «непременно должна взять у него денег, ведь у нее нет, а мало ли что может понадобиться…». Я неотступно следила за ним, и от этого Гена смущался еще больше. Мама спасла его: спокойно взяла деньги, поблагодарила за помощь и обещала вернуть «как только приедет муж».  Я поняла только, что отцу позвонили, и что там что-то напутали со временем нашего прилета.

Гена привез и поселил нас в огромном белом доме с террасой. Дом стоял прямо над морем, на обрыве. Внизу, среди густой зелени виднелись многочисленные крыши других домов, а там, дальше на темном аквамарине в дымке стояли большие корабли.

 - Там порт, - сказала мама.

 - Это море? – спросила я.

 - Да, Средиземное.

 - А когда приедет папа?

 - Завтра.

На втором этаже уже жили русские, а нас разместили на первом. Я сразу отправилась на разведку и познакомилась с соседкой – девочкой моего возраста. Мы вместе исследовали участок, огороженный высокой проволочной сеткой. На сетке висели чумазые, оборванные арабчата, галдели и показывали на нас пальцами.

- Не обращай внимания, - дернув подбородком, высокомерно произнесла моя подружка. Она демонстративно отвернулась от дергающих сетку детей и сделала вид, что рассматривает пластиковые лилии на своих шлепанцах. Я тоже стала рассматривать ее шлепанцы.

- Там, где вас поселили, была холера, - сообщила девочка. - Всю семью увезли в больницу, - теперь она наслаждалась произведенным на меня эффектом. – Только ты не бойся, там все прородисфи, - она запнулась, но все равно старательно, по слогам произнесла трудное слово, - продезинфицировали.

- А я и не боюсь, мне прививку сделали!

 Отец приехал на следующий день. Торжествующий Гена доставил его к нам и предложил устроить экскурсию по городу. Мама невозмутимо согласилась, и сразу же сказала отцу о долге. Гена покраснел, хотел было отказаться от денег, но мама спокойно сказала:

- Вы ведь свои деньги давали?

 - Да.

 - Так берите. Нас тут много таких. На всех не напасетесь…

 

А еще через три дня мы уехали в Эль-Абед – маленький горняцкий поселок на границе Алжира и Марокко.         

Раз в месяц к нашим виллам подъезжал микроавтобус и одиннадцать счастливых женщин отправлялись в Тлемсен – ближайший крупный город. На такие поездки устанавливалась очередь, которая не всегда соблюдалась, из-за чего происходили ссоры и длительные размолвки.

 

Мужья стеснялись и пожимали плечами, когда хозяйки двух домов объявляли друг другу бойкот.В Тлемсене женщины посещали большие европейские магазины, там они покупали французский мохер, яркие искусственные ткани, одежду, обувь, экзотическую для русских еду, а также всякие лакомства и игрушки для детей.

Мама предпочитала совершать свои походы по магазинам в одиночестве, но среди женщин контракта она была, чуть ли не единственной, кто мог объясниться с арабами.Дело доходило до курьезов, русские женщины почему-то упорно не желали учить язык, не смотря на то, что нам прислали сразу двух переводчиков, один из которых взялся вести курс французского для всех желающих. На занятия ходили мужчины, мама и я. Кому-то язык давался хуже, кому-то лучше, но без него невозможно было работать. Женщины предпочитали объясняться на пальцах.

- Как сказать по-арабски хна? – спрашивала одна из русских другую.

 - Хынна, - уверенно ответила просвещенная женщина, подойдя на рынке к мелочной лавке, обратилась к продавцу:

 - Хынна! – Для убедительности она провела несколько раз ладонью по волосам.

 - Тут свит, мадам! – торговец нырнул под прилавок и вывалил перед обомлевшей покупательницей груду расчесок. – Сильвупле, мадам.

 Но мадам отрицательно замотала головой:

 - Хынна, - она снова потрогала волосы.

 Торговец не растерялся, снял с полки несколько пузырьков с шампунем, но увидев озадаченное лицо мадам, забеспокоился и стал без разбору швырять на прилавок заколки, гребешки, ножницы, ленты. От соседних магазинчиков потянулись скучающие конкуренты.

- Хынна, - беспомощно озираясь, шептала женщина, поглаживая себя по голове.

Арабы переглянулись понимающе, и перед русской появились таблетки от головной боли, шелковые платки, шаль, панамка и ободки для волос. Когда мама увидела маленький водоворот вокруг соотечественницы, то, не раздумывая, пошла напролом, спасать.  Женщина, в окружении сочувствующих продавцов, цокающих языками и негромко между собой обсуждающих замысловатое слово, чуть не плакала.

- Света, что случилось? Деньги потеряла?

- Ой, Галочка, - обрадовалась Света, - ты не представляешь, целый час бьюсь с этими дураками, не могу купить краску для волос! А может, у них нет? – засомневалась Света.

- Как это нет! – возмутилась мама, - тебе какую надо?

- Да хну мне надо, хну!

- Не может быть, чтоб не было. – Мама повернулась к присутствующим, - Эй, месье, хна иси?

- Хна! – воскликнул первый торговец, - Хна! О, мадам! Хна иси!

Он торжественно продемонстрировал собравшимся пакетик с хной. Арабы снова негромко загомонили и стали собирать свой товар, представление было столь значительным, что они даже не расстроились из-за ничтожности покупки.

 Маму после этого случая воспринимали как прекрасную переводчицу, ее узнавали на рынке и, как высшая степень уважения, - учили арабскому. Им нравилось, когда мама, торгуясь, вставляла словечки из их родного языка, или, говоря о количестве необходимого ей товара, называла его по-арабски.

 Естественно, она пользовалась тем, что сейчас называется система скидок; и это была еще одна причина, из-за которой мама предпочитала совершать покупки в одиночестве.

 - Чтобы не завидовали.

 

* * *

 

Русские приспосабливались. Женщины уживались с тем, что их могли оскорбить на улице и бесполезно было с этим бороться. Мужчины – с «безграмотностью арабских рабочих, отсутствием элементарных законов и техники безопасности при подземных работах». И все-таки не было случая, чтобы на руднике кого-то ранило, или убило.  Гибли, но гибли по-другому.

 Французские войска, уходя с земли, которую они привыкли считать своей, оставили о себе на память минные поля. Эти бесконечные поля, затянутые колючей проволокой тянулись вдоль шоссейных дорог, покрывали искореженную землю, на которой раньше росли апельсиновые деревья. Французы вырубали леса. В лесах скрывались местные партизаны и нападали на французских солдат.Эль-Абед был буквально окружен этими полями.

Чаще всего подрывались мальчишки-пастухи. Когда корова, отбившись от стада, забредала за колючую проволоку, незадачливый подросток пытался ее оттуда выгнать и это не всегда заканчивалось благополучно. Их находили с оторванными конечностями, развороченными внутренностями, иногда живыми, или уже отмучившимися: детей и животных.

 Поля смерти утюжили танками, уничтожая противопехотные мины, но хитрые французы подсуетились, чтобы время от времени под гусеницами танков попадались и более мощные устройства.Взрывы я слышала часто.

 

* * *

 

Партизаны давно перестали быть теми, кем начинали – гонителями ненавистных завоевателей; они превратились в обычных дорожных разбойников.Во время поездки в Сахару, куда нас пригласил папин знакомый француз, мы встретились с одним из бывших партизан.Француз остановил машину у обочины, чтобы мы могли размяться.Я увидела его, когда он уже стоял рядом, одетый в причудливые лохмотья, как средневековый бродяга из арабской сказки, он казался безобидным, но на плече у него висело ружье. Он долго слушал объяснения отца, кивал головой и, казалось, размышлял: убить нас, или отпустить. Француз был нашим минусом, а папа-коммунист – нашим плюсом. Папин коммунизм возобладал. Партизан исчез так же бесшумно, как и появился.

Потом мы увидели, как наступает пустыня. За Бешаром шоссе выпрямилось и блестящей серой лентой врезалось в горизонт, по обочинам большие валуны, и дальше до самого неба – только камень.

- Это уже Сахара? – время от времени спрашивала я.

- Нет еще, - отвечал отец.

Когда мне надоело спрашивать и смотреть, горизонт, неожиданно встал на дыбы и двинулся нам навстречу ярко-оранжевым валом.

- Что это?

- Первый бархан Сахары, - сказал отец.

Это действительно был бархан, высотой с многоэтажный дом, он упирался гребнем в яркое небо, а у его подножия расположился оазис – зеленые пальмы на оранжевом фоне. Здесь шоссе кончалось, как, наверное, кончалась и сама жизнь.Мы взобрались по плотно слежавшемуся песку на самый гребень, и дальше был только этот оранжевый цвет, играющий оттенками на песчаных волнах.

- Никогда не думала, что может быть такая резкая граница, - сказала мама.

- Пустыня наступает, - ответил отец.

Француз посоветовал маме купить сахарскую розу, я подумала, что это растение такое, а оказалось – каменный цветок. Дожди в Сахаре – редкость, и когда вода все-таки достигает поверхности песка, ветер подхватывает влажный песок и кружит и кружит, а солнце довершает начатое ветром: вскипает влага, плавится песок и возникают причудливые окаменевшие формы, похожие на розовые бутоны. Их находят бедуины – пустынные племена, в самом сердце Сахары. Мужчины - бедуины закрывают лицо, а женщины, наоборот, не носят паранджи.Мама купила сахарскую розу у закутанного в черный бурнус араба. Он сидел на земле, перед разложенным своим богатством и, казалось, был абсолютно безразличен ко всему происходящему вокруг него. Он не пошевелился ни разу, пока мы перебирали каменные цветы, никак не отреагировал на вопрос о цене и посмотрел на отца только тогда, когда тот протянул ему деньги. Я видела только его глаза, половину лица скрывала черная повязка, бедуин поднял сухую темную кисть и взял у отца несколько купюр, столько, сколько посчитал нужным.

- У бедуинов женщины главнее, да? – шепотом спросила я, имея в виду повязку на лице мужчины.

- Нет, просто в пустыне жарко и песок летит, - засмеялась мама.

На одну эту поездку пришлось слишком много приключений.

Когда мы возвращались, наш француз уснул за рулем, и машину понесло прямехонько на минное поле; ее остановили валуны, будто нарочно насыпанные вдоль дороги.

- Ма-ма-а! – закричала я, когда машину ощутимо тряхнуло. Нас на полной скорости бросило на придорожные камни, потом машину накренило, и она, перевалившись боком через большой валун, встала, наконец, на колеса.

Двери заклинило, но отцу удалось выбраться в окно, потом он вытащил по очереди нас. Француз настолько растерялся, что мог только бессвязно бормотать. А мне все казалось, что он никак не может проснутся.

Домой нас привезли поздно ночью полицейские; меня и маму втиснули на заднее сиденье, вместе с двумя арабками. Арабки не были похожи на других, известных мне алжирских женщин, эти не носили паранджи, их наряд состоял из слишком коротких юбок и декольтированных кофточек. Большую часть пути мама молчала, полицейские тоже молчали. Заговорила мама только после того, как женщин высадили, точнее, передали другим полицейским, я поняла, что они арестованы, на их запястьях позвякивали наручники.

Ехать стало посвободнее. И мама разговорилась. Она всегда с удовольствием общалась с арабами. Ей доставляло удовольствие удивлять мужчин своим инженерным образованием, своей манерой общаться с ними немного свысока. Полицейские тоже попали под ее обаяние.

- Гурия, - негромко сказал тот, что за рулем, другому.

 - Гурия, - согласился напарник.

 Отец с французом вернулись позже нас, и я слышала, как мама плакала и жаловалась отцу на то, что пришлось ехать на одном сиденье с двумя алжирскими проститутками, да к тому же еще и арестованными.

Алжирских женщин мама почти не знала. Но то, что было ей известно и то, с чем она сталкивалась каждый день, вызывало в ней не скрываемое возмущение.

- Положение женщин в обществе определяет уровень развития этого общества, - она любит повторять эту фразу, вычитанную, кажется у Ленина. – Что можно сказать об их культуре, да ничего. Если этот мальчишка, Али, с малолетства приучен воспринимать женщину, как вещь, которую можно купить, продать, сломать и выбросить, если ему никто не вбил в мозги, что можно, а чего нельзя, если к своим достоинствам он относит только свой член, потому он им и хвалится. Больше-то нечем!

Шофера, который возил нас с мамой в Оран, звали Фарух.

В Оране была русская школа, потому что в этом городе было много русских. Там контракт для иностранцев занимал огромную территорию – целый квартал, огороженный высоким проволочным забором.

 Асфальт, многоэтажные дома и многонациональное население. Кого тут только не было: русские, болгары, американцы, французы, алжирцы, поляки, югославы, венгры. Славян вообще было очень много, и все они хорошо знали русский.

Фарух привозил нас в Оран каждую четверть, я должна была сдавать экзамены. Он почти не говорил по-французски, но они с мамой быстро подружились и объяснялись прекрасно на смеси русских, французских и арабских слов, при этом оба эмоционально жестикулировали и, в общем, были вполне довольны друг другом.Когда Фарух заехал за нами первый раз, он был не один, рядом с ним сидел молодой араб, а на заднем сиденье еще один.

 Мы уселись на заднее сиденье. К окошку водителя склонился элегантный москвич Сережа и начал быстро по-французски говорить Фаруху некую информацию, которая касалась, скорее всего, нас с мамой.

Сережа так увлекся, так быстро говорил, просто сыпал словами, так красиво двигался кадык на его длинной загорелой шее, что мне начало казаться: вот сейчас, за его спиной вырастет силуэт Эйфелевой башни…

 Фарух, словно внезапно очнувшийся от Сережиного очарования, оглянулся и беспомощно посмотрел на маму.

 - Тут свит, Месье, не бойся, поехали. Я тебе сейчас все объясню. – Она махнула рукой вперед, показывая направление. – Оран, рус леколь.

 - Оран! – воскликнул Фарух. – Уи!

 Сережа смотрел на Фаруха счастливыми глазами:

 - Галя, я все ему сказал, можете ехать совершенно спокойно.

 - Спасибо, Сережа, - вздохнула мама, - доедем, и не туда ездили.

 Фарух вытолкал с переднего сиденья пассажира и усадил на него маму. Так и доехали, болтая всю дорогу: мама с Фарухом, я – с двумя алжирцами. С тех пор услугами переводчика мама не пользовалась никогда.

 В Оране нас селили в одну из пустующих квартир какой-нибудь многоэтажки. Утром я ходила на занятия в русскую школу, сдавала экзамены за четверть. После обеда мы с мамой были абсолютно свободны, и мама занималась тем, что прокладывала новые маршруты в незнакомом для нее городе.

 Она быстро осваивается, ей достаточно один раз пройти или проехать, как неизвестные доселе улицы становятся известными, и путь по ним она найдет с закрытыми глазами.

 Первое путешествие по Орану мама не рискнула начать в городском автобусе

 На остановке такси стояла небольшая очередь, и мама честно пристроилась в ее хвост. Уже третья машина должна была быть нашей, когда подошли двое молодых арабов и бесцеремонно встали перед нами. Не тут-то было.

 - Сэ муа! – Сказала мама и оттолкнула, сунувшихся было к дверцам арабов. Те отшатнулись, скорее от неожиданности. И пока они разевали рты, мама уже царственно уселась на переднее сиденье, предварительно толкнув меня на заднее.

 - Мадам рюс? – спросил водитель.

 - Рюс, - подтвердила мама и старательно произнесла адрес, - Де Мортир сансиз.

 - Уи! Сава бьен!

 И мы поехали на улицу Мортир, сто шестнадцать. Говорили о Ленине, революции, и водитель утверждал, что он за коммунизм.Мимо проплыл сто шестнадцатый дом.

- Эй, месье, вон же он – Мортир сансиз! – спохватилась мама.

 - Пардон, Мадам! – таксист развернулся и подъехал прямо к искомому дому.

 Они с уважением пожали друг другу руки, прощаясь.

 

***

 

Выброшенные женщины собираются стайками, закутанные с головы до пят в белые одеяния с капюшонами, похожие на больших грустных птиц. Их можно встретить в алжирских городах, на площадях у фонтанов. Они всегда молчаливы и ничего не просят. Подают им редко, если у брошенной женщины нет родственников, которые возьмут на себя обязанности по ее содержанию, то несчастную ждет только одно – смерть. Законы на стороне мужчин, женщина бесправна и безграмотна. Алжирец может иметь четыре жены. На этот счет существуют всевозможные законы шариата. Но, при желании закон можно обойти. Например, надоевшей жене достаточно трижды сказать талык, и все - свободен, она может выметаться, дети остаются у отца, мать к ним никакого отношения не имеет. Одновременно освобождается место для очередной четвертой жены.  Мама, проходя мимо отверженных, совала в робко протянутые ладошки монетки, старалась никого не обидеть.

- Мадам, америкен! – несколько молодых арабов, одетых по европейски, застыли, в восхищении: богатая американка сорит деньгами.

 - Мадам русская, - гордо ответила мама. Арабы загоготали:

 - Русиш швайн! – коверкая немецкий, заявил один из них.

 - Сам ты свинья! – парировала мама и пошла прямо на ухмыляющихся мужчин. Арабы замолчали и расступились, пропуская ее.

Мы зашли в кафе-мороженое и заказали по «Наполеону». Ничего особенного – простой пломбир, а в середине немного варенья. И столики высокие, я не доставала до края. Зато я видела длинные ноги совсем юной алжирки. Она стояла рядом с нами, распахнув свое бесформенное одеяние, под которым оказались: мини-юбка, легкая красная кофточка и босоножки на высоченной платформе. Девушка с удовольствием ела мороженое, забыв на время о законах и нормах приличия, вынуждавших ее закрываться от людских глаз.

 - Мама, как ты думаешь, за нее сколько заплатили? – шепотом спосила я маму, когда мы вышли из кафе.

 - За кого?

 - За эту девушку, которая с нами рядом мороженое ела. Она красивая?

 - Не знаю! – отрезала мама, но, пройдя несколько метров, сказала неожиданно, - И не дай тебе Бог с иностранцем связаться!

Среди взрослых ходили страшные истории о русских девушках, вышедших замуж за арабов. Звучали они почти одинаково: «…он ей в Союзе наобещал, она – дура поверила… Ей говорили, чтоб она не отказывалась от гражданства, но она смеялась и ругала все советское… Они приехали, а у него здесь уже три жены, и родители – звери… Там – одни девочки, а у нее – сын! По их законам дети принадлежат отцу. Она – никто. Он ей говорит: иди куда хочешь… А она ему: а дети? Ушла, в чем была, явилась в наше посольство, а там ей: мы ничего не можем сделать, надо было раньше думать… Ее видели в каком-то баре, она там танцует стриптиз…»

Эти истории вызывали во мне почти панический ужас. Поэтому, когда в поселке появилась русская, вышедшая замуж за алжирца, я с нескрываемой жалостью искала в ней признаки ее дальнейшей тяжелой судьбы, и судьбы ее маленького белокурого сынишки.

 

* * *

 

Вторая русская приехала с мужем палестинцем и двумя мальчиками – Самиром и Аднаном. Палестинца звали Саидом, он прекрасно говорил по-русски, долгое время жил и учился в России. Лиза – так звали женщину, ходила к маме и потихоньку рассказывала о том, как они были в Бейруте и попали под обстрел и бомбежку.

Самир и его младший брат Аднан вообще говорили только по-русски и с удовольствием играли с нами, пока наши матери обсуждали свои проблемы. Несколько месяцев эта семья жила в одной из свободных вилл на нашей стороне, но вскоре Саид переметнулся к американцам, и Лиза стала реже появляться у нас дома, да и то, по-моему, потихоньку от мужа.

 - Несчастные они женщины, несчастные, - твердила мама, - нечего им тут делать было, с этими арабами!

 Но соглашались с ней далеко не все. Некоторым матерям казалось, что брак с иностранцем – для дочери очень выгодная партия.

 - С засранцем! Я еще понимаю француза какого-нибудь, там хоть цивилизация, права какие-то, а здесь?!

 - Да ты-то чего в голову берешь? – удивлялся отец.

 - А расстраивают они меня, - говорила мама, - приходят и на жизнь жалуются, плачут… А наши, словно не понимают ничего! Саид этот, пока американцев не было – никого кроме русских не замечал, а теперь, словно и нет нас вовсе. Лижет теперь жопы на той стороне… Нужен он им!

 

* * *

 

Американцы жили на той стороне, через дорогу. В отличие от белых фанерных домов, прозванных почему-то виллами, и заселяемых, по традиции советскими специалистами, для семей американцев на скорую руку оборудовали обширный пустырь, по другую сторону шоссе.

 Однажды утром я увидела, как на соседнем пустыре кипит работа: несколько экскаваторов рыли землю, суетились люди, отъезжали и приезжали большие машины. С платформ этих машин разгружали вагончики какого-то болотного цвета, с крохотными окошками. Вагончики напомнили мне теплушки из фильмов о революции.

 - Мам, а что они там делают? – спросила я.

 Мама подошла к окну, взглянула и пожала плечами:

 - Домики какие-то…

 - Это не домики, а вагончики, - заявила я, - разве в вагончиках живут?

 - Живут, - вздохнула мама, - люди вообще где угодно живут.

 - Арабы?

 - Арабы тоже люди, - сказала мама.

 Вечером отец объяснил, что теперь с нами рядом будут жить американцы. А вагончики называются модули, из них соберут целые дома со всеми удобствами.  Это все было очень странно, и мы несколько недель, пока шло строительство, наблюдали за происходящим. Нас собралось человек пять советских детей. Очень хотелось сходить туда, на стройку, поближе увидеть загадочные модули, но стоило выйти за бетонную ограду и приблизиться к шоссе, как нас охватывала робость и мы отступали.

 Вагончики сдвигали по четыре, и вскоре приземистые плоскокрышие домики, сливающиеся цветом с землей, образовали полукруг, обоими своими концами упиравшийся в шоссе. Рабочие и техника исчезли, на их место прибыли новые наши соседи.

 Теперь наш наблюдательный пункт переместился за ограду, и мы часами наблюдали за чужой территорией. Там были дети!  Они оказались смелее нас. Хотя, первый смельчак, решившийся вступить за наш забор, заметно нервничал. Видимо там вышел какой-то спор, типа: «Слабо тебе зайти к русским?». Мальчишке было страшно, а ну как эти ужасные коммунисты только и ждут, чтобы он пришел? И что они могут сделать с ним? Пока он, двигаясь, как лунатик, пытающийся сохранить гордый и независимый вид, шагал, не видя ничего перед собой по нашей гравиевой дорожке, мы, открыв рты, смотрели на него.Это был совсем обычный, светловолосый мальчишка, в джинсах и зеленой кофте, тоже, наверное, связанной мамой или бабушкой. У него хватило характера, чтобы пройти нашу территорию до конца, но вернуться тем же путем он не решился – обошел вокруг. Русские казались страшнее стай одичавших собак и не менее диких аборигенов.

 Несколько его товарищей поджидали первопроходца у самой дороги, они переговаривались и поглядывали на нас. Я решилась и помахала им рукой, в знак того, что с их другом все в порядке. Он подошел к своим и они встретились, как мужчины после боя, каждый похлопал его по плечу и сказал что-то негромко.

 Мальчишки больше не приходили, зато появились две почти одинаковые девочки. Они безбоязненно пересекли дорогу и подошли к нам, держась за руки и улыбаясь. Девочки оказались сестрами. Старшая представилась как Эмми, младшая – Лейли. Они совершенно не знали французского, а мы по привычке все пытались с ними говорить на этом языке.

 В свою очередь сестры принялись учить нас английскому. У них не получалось, они смешно досадовали, а мы таращили глаза, силясь понять. Видимо сестры что-то задумали и через несколько дней я и моя русская подружка Таня, попали-таки в дом из вагончиков.

 Новые подруги привели нас к молодой, черноволосой американке, которая сразу же усадила нас, дала по большой глянцевой книжке, с яркими картинками и крупными буквами. Женщина о чем-то шумно просила нас, показывая на картинки. Я смотрела на нее и на окружающую нас незнакомую обстановку. В вагонном доме были шерстяные полы, низкие потолки и много вещей, разбросанных, как попало. Женщина взволнованно объясняла что-то и произносила одно и то же слово.

 - Джамп, - она подскочила и постукивала пальцем по открытой странице книги на моих коленях. Я начала разбирать буквы, читая текст по-французски.

 - Ноу! – воскликнула женщина. Она вскочила на стул и спрыгнула с него. – Джамп!

 - Джамп? – спросила Таня. И женщина сразу же заулыбалась и заговорила быстро, продолжая требовательно указывать пальцем на книги.

 - Она хочет, чтобы мы читали, - тихо сказала я Тане.

 - Мы не умеем, - Таня честными глазами смотрела на хозяйку дома. Та как-то сразу устала, выдохлась и, повернувшись к сестрам, сделала жест рукой в сторону двери. Нас явно выпроваживали. Так закончились мои уроки английского.

 Дети очень быстро объединили взрослых. Казалось, наши родители только и ждали предлога, чтобы поближе познакомиться с американцами. Буквально через несколько дней после моего посещения американского дома, мои родители вечером, тщательно одевшись (мама обула новые модные туфли на высоком каблуке), вышли под руку из дома и направились через дорогу с другими такими же нарядными парочками.

Я осталась и долго ждала их возвращения. Не дождавшись, уснула.

  через некоторое время нашего парторга вызвали в советское посольство, потом всех наших собирали на собрание. Отец, стесняясь, объяснял маме, что «нельзя терять бдительность, о каких-то провокациях и о сокращении контактов с американцами…». Он явно говорил с чужих слов, и мама понимала это.

 После всех этих событий наши словно перестали замечать соседей, и вообще стали более сдержанными в разговорах друг с другом. Кого-то обвиняли в стукачестве, причем, мнения разделились, точно никто ничего не знал, но бояться стали все. Хотя, настоящий раскол произошел позднее.

 Казалось, только моим родителям было все равно. Мы продолжали дружить с иностранцами, к французу добавился венгр, потом еще один француз; отец слушал по радио, как читали «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, а к маме по-прежнему ходил контрабандист.

 Он настолько освоился, что стал просить маму подержать у себя кое-какой товарец, и мама оставляла его сумки, даже не пряча. У Азиза теперь работы явно прибавилось, он приходил деловой и озабоченный. Торопился и посматривал в окно, на ту сторону шоссе.

 Мама ловила его взгляд и ворчала:

 -И ты туда же…

 - Бизнес, мадам, - пожимал плечами Азиз. Куда-то пропал его вечный испуг и подобострастие. Азиз действительно стал своим в обоих лагерях: советском и американском.

 - Смотри, не доведет тебя до добра твой бизнес, - предупреждала мама, наливая ему кофе. Азиз отмахивался, пил кофе, благодарил наскоро и убегал.

 Мы наблюдали в окно, как он спокойно, не скрываясь, пересекает шоссе. И только наш верный пес Рыжый яростно облаивал Азиза, упорно не желая признавать его за своего.

 

Я уже была на дне рождения у американских сестренок Эмми и Лейли, там надо было с завязанными глазами бить палкой по огромному картонному попугаю, подвешенному к потолку. Пока американские дети лупили палками несчастную птицу, я испуганно жалась в стороне. Моя подружка Таня совсем американизировалась и на день рождения пришла в шортах, меня же мама нарядила по старинке: белые колготки, лакированные туфельки, наглаженная юбочка и гипюровая блузка с пышным жабо. Как же я испугалась, увидев этих диких детей с палками!

 Добрая мама сестренок подталкивала меня в общую кучу-малу. Я упиралась и отнекивалась изо всех сил. А когда, наконец, птицу разбили, и из ее лопнувшего нутра на пол хлынул поток конфет, игрушек и мелких денег, дети с воплями упали на пол и жадно подгребли под себя рассыпанное богатство. Добрая мама бросилась к детям и отобрала часть сладостей для меня.

 Домой мы шли, прижимая каждая свой кулек с трофеями.

 - Почему ты не играла? – допытывалась Таня.

 - Как же я могу в таком виде? – оправдывалась я.

 На день рождения к Самиру я решила надеть джинсы.

 - Ты что! - Возмутилась мама, - какие штаны?! Лиза все-таки наша, советская, у нее наверняка никакого бардака не будет. И потом – это мы им должны показывать, как надо себя вести! Поняла?

 Мама нарядила меня в розовую шелковую блузку, только что связанную длинную жилетку и неизменные белые колготки с красными туфлями.

 Оказывается Лиза предупредила наших заранее, что хочет устроить что-то типа светского раута.  Даже американские сестренки пришли в платьях.

 Виновник торжества и его брат вообще щеголяли во фраках. Канат, Кайрат, Нурик и Сережка – все пришли в черных брюках, белых рубашках и бабочках.

 Лиза и Саид встречали нас у входа и первое, что я услышала от них:

 - Ира, у нас жарко, давай снимем твою кофточку…

 - Нет! - Я схватилась за планку с пуговицами, ведь у меня там нет ничего, кроме колготок. Но я почему-то не объяснила этого Лизе, и она все время сердобольно предлагала мне раздеться.

 Потом пришли американцы. Мы узнали мальчишек, которых впервые увидели у дороги, и того, белобрысого, что рискнул пройти по нашей территории…

 - Господи, - выдохнула Лиза, - они даже рук не вымыли!

 Гости явились с опозданием, у них были черные от несмытой пыли руки и ногти, грязные, а у кого-то даже рваные джинсы и майки. Самый старший красовался в фетровой алой шляпе с металлическими пластинами на тулье.

 Мальчишки, словно не замечали испуганных хозяев, шумно расселись за столом, хватали еду с тарелок руками, громко смеялись, откидываясь на стульях. А тот, старший, даже не снял шляпу. Застолье не получилось. Мы сидели напряженные, разглядывая странных соседей. Эмми и Лейли пытались тихонько урезонить мальчишек, они крутили пальцами у висков и шептали:

 - stop!

 - Silence!

 - Stupid boys!

 Лиза спохватилась и постаралась взять ситуацию под контроль.

 - Ребята, а теперь давайте покажем нашим американским друзьям концерт! – возгласила она и принялась поднимать нас из-за стола, подталкивая в другую комнату.

 Там была настоящая сцена с занавесом! Сцена занимала часть комнаты, у стены напротив стоял большой кожаный диван, куда сестры при помощи хозяйки с трудом усадили мальчишек.

 Нам было не привыкать. Вдвоем с Таней мы спели песенку «К сожаленью, день рожденья…». Нурик бойко прочитал стишок о мальчике у которого есть «самый лучший богатырский конь». Под занавес Канат, Кайрат и Сережка исполнили матросский танец – Лиза быстренько сообразила музыку.

 Мальчишки начали аплодировать.Эмми и Лейли чинно встали и исполнили песенку «Happy birthday to you!».После чего американские мальчишки посовещались и пошли на сцену.Они попытались спеть, но стали смеяться и тузить друг друга, потом снова совещались. Наконец, им удалось договориться. Старший снял шляпу, прошелся вдоль сцены и, остановившись, произнес:

- Canada – it’s snowing. United States – it’s raining. Soviet Union and Siberia – the weather is fine!

 На этом выступление американцев закончилось, мы похлопали им в некотором недоумении, раскланивались они глубоко, прижимая ладони к груди.

 Лиза попыталась их поскорее выпроводить, и ей это удалось. Мы тоже убежали по домам.Вечером Лиза рассказывала маме о том, какие «мальчики ужасные, совершенно невоспитанные… Если бы не наши дети, прямо не знаю, что бы я стала делать!».

 

* * *

 

Русские разделились. Они перестали общаться между собой. Но контакты с иностранцами никак не прекратились. Паньшины предпочитали американцев, Ананьины – богатых арабов, переводчики – Сережа и Лена, радовались любой возможности совершенствовать язык, Ковальский боялся всех и жену запугал. Армяне держались особняком, казахи предпочитали моих родителей.

 Арабское руководство рудника придумало совместные пикники. Выезжали в горы, где заранее была подготовлена поляна с местом для костра. Алжирцы закалывали барана, набивали его тархуном и еще какими-то местными травами, зажаривали барана целиком на костре, только потом разделывали и угощали нас сочным, пропахшим дымом и пряностями мясом. На запах от горного ручья приходили бесстрашные крабы, а среди можжевеловых деревьев и диких смоковниц бегали, шурша иглами, дикобразы.

 С пикников началась дружба моих родителей с семьей господина Таджени – директора рудника. Родители к тому времени уже свободно говорили по-французски, то есть могли непринужденно поболтать не только о работе, но и обо всем остальном. С этого же времени начался настоящий раскол контракта.

 Мадам Таджени, красавица-марокканка, была единственной арабкой в поселке, не закрывающей лицо. Ее арабы трогать не решались. Но она была очень одинока! Она радовалась возможности общения с русскими женщинами, так как для нее это была вообще единственная возможность общения.

 Мадам придумала совместные поездки к морю. Наш микроавтобус, загруженный под завязку, осторожно спускался по горному серпантину и устремлялся к побережью. Женщины и дети возбужденные и радостные пели хором «Светит незнакомая звезда…». Мадам, немножко стесняясь и коверкая слова, старательно подпевала: «Сньева ми атьервани а дьемя-а…». Глаза ее благодарно блестели, когда мы начинали ей хлопать и подбадривать петь дальше с нами. Она прижимала ладони к сердцу и слегка раскланивалась, краснея.

 Ее маленький сын Амин быстро привык к нам, он перебирался на колени к моей маме и звонко смеялся, требуя игры.

 - Ехали мы ехали, в город за орехами, по кочкам, по кочкам, в ямку, бух! – мама делала вид, что роняет его. Мадам вскрикивала, Таджененок (так мама называла малыша Амина) восторженно взвизгивал, запрокидывая кучерявую голову.

 - Бух! – кричал малыш, а потом снова устраивался на коленях поудобнее, хватал маму за руки и смотрел выжидающе.

 - Сороку хочешь? – спрашивала мама и брала его ладошку.

 Мадам была из богатой семьи и получила французское образование.

 - Она стоит столько же, сколько новый мерседес. - Сказал отец маме. – Дешевле всего идут неграмотные и некрасивые, потом – красивые, самые дорогие – красивые с образованием.

 Мадам помнила о своей стоимости и боялась «потерять товарный вид».

 - Tout fermer, - говорила она маме, показывая на свою грудь. Мадам берегла фигуру. Маленький Амин не знал вкуса грудного молока.

 Когда Мадам узнала о том, что мама беременна, она спросила, будет ли Gala кормить ребенка грудью.

 - Absolument! – ответила мама, не раздумывая.

 На пляже Мадам распускала волосы, красиво входила в море, красиво ныряла и долго плавала в одиночестве. Наши вздыхали, глядя на ее смуглое, идеальных линий тело и стеснялись раздеваться. Сидели на расстеленных пледах, ели привезенную с собой провизию и обсуждали Мадам.

 - Красуется, - ворчала шефиня – Лида Ананьина.

 - Ой, девочки, - вступала в разговор Лиза – жена палестинца Саида, - она со своим французским воспитанием так носится! Когда Аминчику годик исполнился, нас приглашали. Так мы же не знали, что надо на машине подъехать к главным воротам, пришли пешком, а нам не открывают. Их чауш – слуга в упор не видит, если без машины, могли до вечера простоять. Правда, Аминчик? Иди сюда, детка, не сиди на камушках!

 - Галя, забери ребенка с прибоя! – Кричала шефиня. Мама подхватывала счастливого Аминчика, играющего с морской галькой и приносила его к женщинам.

 - Аминчик, хочешь шоколадку?

 - Лучше котлетку с хлебушком…

 - Что-то у него личико в прыщиках…

 - Диатез, наверное…

 - Вот оно – искусственное кормление!

 Мадам плавала даже в шторм. Умела то, что называется «поймать волну». Мама попыталась сделать то же, но море не пускало ее, сбивало с ног, а головка Мадам мелькала далеко впереди, среди пенных макушек.

 - Ну, не приученные мы, - развела руками мама, вернувшись к соплеменницам, - Я же на Дону выросла, море, можно сказать, впервые в глаза вижу.

 Мадам выходила из очередной здоровенной волны, останавливалась, проводила ладонями по телу, улыбалась нам и бежала к микроавтобусу – менять купальник. Она их штук пять с сбой брала.

 Нам - единственным русским в поселке, поставили телефон. Точнее все было так: господин Таджени распорядился, чтобы установили телефоны у руководителя контракта, то есть у Ананьина, и у главного механика, то есть у отца. Рабочие пришли сначала к Ананьиным. Это было днем, поэтому дома была одна шефиня, за два года так и не выучившая язык. Как ни бились с ней арабы, в дом их она не пустила. Тогда они пошли к нам, и мама, быстренько сообразив в чем дело, сумела договориться. Вечером у нас уже стоял новенький телефонный аппарат.Разгневанный Ананьин не смог добиться от своей супруги вразумительного объяснения, почему та не впустила рабочих.

 Шеф пришел к нам, увидел телефон и расстроился окончательно.

 - Я завтра распоряжусь, - пообещал он. Но рабочие больше не пришли.

 Шефиня перестала здороваться с мамой. На ее сторону сразу же переметнулись почти все женщины. С нами оставалась семья Набу, да еще армяне держали нейтралитет.

 Господин Таджени не успокоился. Вскоре отец стал единственным обладателем личного автомобиля – RENAULT 5, серого цвета.

 - Это вместо пропуска, чтобы ты мог подъезжать к его воротам на машине, - шутила мама.

 Автомобиль снова изменил соотношение сил на контракте. Дело в том, что не все русские могли водить. Права были у отца, Паньшина и Набу. Ананьин машину не водил никогда, он их боялся, Ковальский и Эльге водили, но плохо, не дальше поселка. Переводчик Сережа и геолог Гена могли, но не хотели. Что думал по этому поводу наш доктор Варданян, не знал никто.

 Таким образом, женщины автоматически лишались водителя, ведь отец, заполучив автомобиль, к микроавтобусу перестал подходить вообще. Теперь они с мамой вдвоем могли ездить, куда им вздумается, без всякой очереди.

 Микроавтобус FIAT простаивал, а в RENAULT оставалось место на заднем сиденье! Женщины, пряча друг от друга глаза, потихоньку снова стали бегать к маме.

- Галя, вы когда поедете в Тлемсен?

 - Галя, привези мне ниток – розовый мохер…

 - Галя, у вас будет местечко?

 Наконец, появилась шефиня:

 - Гала! Вы должны взять меня завтра!

 

 Первыми в Союз уехали Ковальские, за ними – Паньшины, потом Эльге с Розой и Нуриком. Увез семью в Бейрут палестинец Саид. Вместо них приехали другие и продолжили историю советского контракта.  Однажды не вернулся за своим товаром Азиз. Пропал. Может, женился, а может, попался этим страшным жандармам. Его большая спортивная сумка так и осталась у мамы в нежилой комнате, где раньше была библиотека, а теперь громоздились баулы, готовые к отъезду.В сумке оказался красный шелковый ковер, вытканный розами: много-много красных роз и розовых бутонов.

- На память, - вздохнув, сказала мама, когда разбирала вещи.

 

Однажды, перед самым отъездом моих родителей, мадам Таджени подарила маме флакончик французских духов, мама очень берегла их, расходовала экономно, только в особо торжественных случаях.  Прошло уже года два после возвращения в Союз, мой младший брат нашел-таки заветный флакончик, тщательно от него оберегаемый, и вылил драгоценное содержимое на розовый ковер.

 

Мы с братом выросли и уехали. Давно нет Союза, и я не знаю, как живут бывшие советские специалисты из маленького горного поселка Эль-Абед, что на самой границе Алжира и Марокко, да и живы ли они. И только состарившийся ковер до сих пор хранит еле ощутимый аромат сандала и цветущих апельсиновых деревьев.

ЧИТАТЬ ЕЩЕ ПРОЗУ