ИРИНА ЩЕГЛОВА


Член Союза писателей России (Московская организация). Окончила литературный институт имени А.М.Горького. Работает на издательство Эксмо с 2006 года. На сегодняшний день издательством выпущено в разных сериях более 50 повестей для детей и подростков. Так же печатается  в литературных журналах и альманахах.   

РИКОШЕТ

рассказ

У моего правого сапога сломался каблук, поэтому при ходьбе я старалась наступать на носок, чтобы каблук окончательно не вывернуло. Со стороны, наверное, казалось, что я хромаю.


Шуба из «искусственных чебурашек» села после химчистки, я затянула ее в талии ремнем, пытаясь хоть как-то исправить положение.  Старалась, как могла, но мои жалкие попытки ни к чему не привели.

Рейс задержали на двенадцать часов, все это время я провела, забившись в темный угол зала ожидания;  боялась увидеть свое отражение в многочисленных витринах и зеркальных стеклах.

В Ереванский аэропорт самолёт прибыл около двух ночи по-местному. Тонкую цепочку усталых пассажиров втянуло, через одну из галерей,  бездонное брюхо аэровокзала.

Если бы меня похитили инопланетяне, то в первые мгновения пребывания на их территории я чувствовала бы себя не лучше. В пространстве зала ожидания крохотные фигурки людей растворялись мгновенно и без остатка. Я остановилась потрясенная, и, задрав голову, медленно начала вращаться вокруг своей оси.

Родители возникли неожиданно, подхватили меня с двух сторон и вывели на свежий воздух.

- Это зачем же он такой огромный? – первым делом спросила я.

- Французский проект. Аэропорт Шарля де Голля такой же, - объяснил отец.

- Они здесь космические корабли собираются принимать? – не унималась я.

- Да нет, они просто хотят быть европейцами. Европейским государством, - отец был снисходителен.

Нас ждал микроавтобус и несколько любопытных армян, приехавших вместе с родителями. Мы были представлены друг другу. Но ожидающие так устали, что не задавали никаких вопросов.

Мы очень долго ехали. Я думала, что наш поселок находится где-то в пригороде Еревана, а оказалось, что нет, он в окрестностях города Раздана, высоко в горах.

В мозгах у меня происходил некий временной сдвиг: десятилетняя давность, Северная Африка, Алжир, Эль-Абед. Там был свинцово-цинковый рудник, а здесь добывают золото. Очередная отцовская командировка в другое измерение.

В квартире имелась сидячая ванная, на кухне стоял самодельный стол из плохо оструганных  свежих досок и несколько табуретов. В одной из комнат тесно прижавшись, сгрудились три  железные кровати с панцирным сетками и никелированными шишечками, другая комната была нежилой, в ней лежали чемоданы и нераспакованный багаж. Пришлось вернуться в реальность.

Пока я принимала ванну, отец занял угол самодельного стола закуской и бутылкой армянского коньяку. Мама нажарила гору отбивных, сгрузила их в эмалированную миску. Отец нарубил крупными кусками несколько видов местной копчености; и когда я вошла в кухню, пытался наскоро почистить сушеного сига, рыбу из озера Севан.


- А, дочура, садись, - он ногой пододвинул мне табуретку, - бери травку к мясу, мы тут с мамулей травку раскушали.

Зелень была такой свежести, что листики оттопыривались от стеблей и стояли, как влитые, как будто их только что сорвали с грядки.

- Надо собрать в пучок, - отец потянулся к вороху травы, - смотри, вот так. - Он выбрал несколько стебельков лука, веточку петрушки, укропа, кинзы и еще чего-то неизвестного мне, окунул все это в солонку и отправил в рот; при этом, захватил вилкой отбивную и, размахивая ей в такт какому-то своему внутреннему ритму, кивком головы указал мне на уже наполненную рюмку.

- Давай, за приезд!

- Папуля, - спохватилась мама, - пусть она поест.

- Кушай, дочура, - отец засуетился, - вот, возьми кусочек, это очень остро, но вкусно.

- Не суй ты ей эту гадость, пусть свежее мясо ест, - настаивала мать.

- Дочура, слушай мамулю, ешь свежее мясо, - радовался отец.

Я кивала головой на обе стороны, откусывала от десяти кусков, макала пучки травы в крупную соль, жевала все это вместе с рыбой сиг, которая водится только в озере Севан, и копченый суджюк, вкус которого терялся из-за количества специй, названия я не знаю до сих пор.

Отец держал рюмку на весу, ожидая, пока я прожую, я глотнула с риском подавиться, взяла свою рюмку, мы чокнулись, и я опрокинула в себя коньяк, не услышав ни вкуса, ни крепости.

- Это - настоящий, - отец говорил о коньяке. – Черчилль его  очень уважал. Ему Сталин целый вагон коньяку подарил.

- Ну, разумеется, - я засмеялась, - аэропорт Шарля де Голя, коньяк Уинстона Черчилля; что еще?

Отец сразу плеснул мне вторую.

- Я спать пойду, а то уже не соображаю ничего, - призналась мама, - завтра поговорим, Она поднялась со своего места и сразу же распорядилась:

- Ты ее не мучай особенно, - это отцу, - А ты, - она обратилась ко мне, - Не слушай его, иди спать.

- Нет, мама, нормально, я не хочу, я не устала, - попыталась я успокоить ее.

- Галина, - вступил отец, - я завтра машину пришлю; вези Ирину в город, купите там, все что надо, - он закряхтел и замялся, - а то она сегодня вышла в этой своей шубе.… Перед армянами неудобно. Я столько рассказывал…

- А ты поменьше рассказывай, - оборвала его мать. Потом окинула меня взглядом и произнесла:

- Одеть ее надо, действительно. Страсть Господня.

- Кстати, дочура, - отец озаботился, - ты тут одна не ходи никуда. Тут не принято, чтобы женщина одна, без мужа, или мужчины…

Мама ушла спать, а мы с отцом еще долго сидели за нашим экзотическим столом, похожим на строительные козлы и пили крепчайший в мире напиток, с французским названием. Отец шутил и напевал какой-то шансон, подражая Шарлю Азнавуру.

- Помнишь язык? – спросила я.

- Почти все забыл, нет практики. Теперь буду армянский учить. – Он развел руками. – Ну, как? Нравиться тебе здесь?

Я смотрела на него и видела, что ему очень нравиться; и поэтому должно нравиться нам – его близким.

- По первым ощущениям очень похоже на Алжир. – Мне хотелось одобрения; но для него не существовало прошлого: 

- Совсем не похоже! Ерунда! Ты на это все внимания не обращай, это временно. Здесь знаешь, какие перспективы!

Утром я обнаружила в квартире лоджию, куда и бегала потихоньку, курить. На лоджии я приседала на корточки, чтобы не было видно с улицы. Крадучись делала несколько коротких затяжек, тушила окурок и заталкивала в угол, не бросать же вниз, на головы людей.

Наша квартира была на втором этаже, а внизу, на первом располагался магазин. Я поднялась с корточек и выглянула. Под магазином собралось человек тридцать мужчин всех возрастов, они стояли маленькими группками, по несколько человек, изредка негромко переговаривались,  и почти все курили. Дымки от сигарет не рассеивались в морозном воздухе, а  зависали тонкими струйками, словно замерзали. Быстрые взгляды и все. «Наверное, ждут открытия», - подумала я; почувствовала, как мороз пробрался под мой халат, и щиплет голые ноги, поежилась и вернулась в комнату.

За нами приехал высокий худой армянин. Отец подрядил его возить нас по магазинам. Армянин называл себя «потомственным греком» и очень серьезно относился к своим обязанностям. Он нас сопровождал.

            Одевать меня пришлось полностью: от сапог до шапки; для этой цели  мы посетили Ереван, Раздан, а так же все поселки, которые  встречались  нам по дороге. Выяснилось, что у Георгия, так звали нашего грека, везде есть связи и многочисленные родственники, буквально во всех попадавшихся нам магазинчиках и кафе.

В Армении работают мужчины.

Мужчины приносили коробки и свертки; усаживали, ухаживали, спорили с мамой, ловили выражение моего лица и снова уносили и приносили. А над всем этим застывший молчаливый Георгий, как скала. Он подгонял машину к самому входу в магазин, первым выходил из нее и распахивал двери перед нами, ждал, пока мы проскользнем внутрь. Походил он при этом на нахохлившегося орла.

- Мам, чего он так за нами сморит?, - Ереван все-таки столица, с претензией на Европейскую, - Посмотри, женщины спокойно ходят, как и везде.

- Да я и сама мучаюсь. Это из-за тебя, конечно. Тут истории всякие рассказывают, про то, как девок русских воруют.  Врут, естественно. Сами эти девки и виноваты; такие есть дуры! – мама была категорична.

- Слушай, - не унималась я, - не могу отделаться от ощущения, что мы снова в Алжире. Помнишь, шофера, что возил нас в Оран, в школу? Он ведь тоже нас сопровождал.

Мама удивленно посмотрела на меня и закивала.

- У тебя тоже? А у меня с самого начала, как приехали; не могу отделаться от мысли, что это со мной уже было. Папуле сказала, он смеется, он же у нас мечтатель, в облаках витает.

За окнами машины плыла улица Комитаса.

  

Ереван был строгим, серовато-розовым, цвет туфа, камня из которого выстроено большинство домов.

Алжир вспоминался жарко-белым,по-восточному  роскошным и нищим одновременно. Нет, не похожи.

Мы вспомнили шофера араба, который постоянно возил нас с мамой, попытались сравнить его с Георгием.

- Он по-русски не говорил, - смеялась мама.

Георгий стал оборачиваться на наш смех.

Через некоторое время наш грек расслабился, начал улыбаться и даже пригласил нас в  кофейню.

 Вошли и сразу утонули в аромате свежепрожаренных кофейных зерен; мы уселись за круглый белый столик и с нетерпением стали ожидать, когда же наши порции кофе будут готовы.

Георгий направился к стойке бара.

Кофе здесь готовят не как-нибудь, а каждую порцию в турке на одну чашку. У бармена за спиной горит настоящий очаг, у очага жаровня, металлические подносы с песком, на очаге – чайник, чтобы всегда была горячая вода. Кофе размалывается вручную, затем засыпается в турки, вместе с сахаром, заливается кипятком, и вот, неуловимые руки бармена гоняют крохотные серебряные емкости, до тех пор, пока шапки пены не покроют черную жидкость.

Во время процесса наш грек и бармен вели неторопливую беседу. Мы наблюдали за ними и вспоминали арабскую кофейню, куда нас привозил алжирский шофер. Там тоже все было ослепительно белым, кроме чернейшего кофе, в белых же чашках. В кофейню можно ходить только мужчинам. Для нас сделали исключение, как для иностранцев. Но это еще не все:  Леон, так звали шофера, шепнул кое-кому, что моя мать – его русская жена! Мы пили кофе в гробовом молчании. Мужчины оценивали выбор соотечественника. Неподвижные лица, застывшие позы. Леон потом всю дорогу в машине подсмеивался над тем, насколько он ошеломил своим заявлением завсегдатаев кофейни.

Когда наш бармен, тоже, видимо, родственник, спросил  Георгия, кто мы, грек ответил: «жена и теща». Бармен выпятил губу и долго понимающе кивал, после чего Георгий вернулся за столик и окончательно развеселился. Он балагурил про трех жен, которых хотел бы иметь: русскую, армянку и азербайджанку. Русскую – для любви и на выход в гости. Армянку – чтобы готовила и растила детей, все-таки он привык к армянской кухне; а азербайджанку, – чтобы иногда, приходя с работы в плохом настроении было на ком сорвать зло.

- Они привычные, - оправдывался Георгий.

Мы пили чудесный кофе и весело болтали, со стороны – счастливое семейство.

            Георгий нам рассказал о своем розыгрыше, как рассказывают анекдоты об армянском радио, причем сделал это уже в машине, чтобы мы его не выдали.

- Армянка может ходить одна, где хочет, особенно в городе; в селах там обычаи сохранились строгие, - наставлял нас Георгий, - а русской девушке нельзя, нет!

***

Дома, когда я нарядилась в обновки и крутилась перед мамой, она вздыхала и говорила:

- Как в журнале!

В разгар примерки зашла соседка, русская женщина. Я была ей представлена. Соседка оживилась и призналась:

- У нас тоже сыновья гостят, на каникулах. Они сами стесняются, так меня прислали, надо бы вам познакомится.

Я вспомнила, как утром, когда мы уезжали, какой-то парень смотрел на меня, свесившись через перила с верхней площадки. Он поздоровался с мамой, и она что-то говорила мне про русских соседей.

- Пойдем сейчас к нам, - предложила тетя Валя, - так звали соседку. Мне не хотелось. Тем более что утренний парень впечатления на меня не произвел. Но я пошла, неловко было отказать.

 Квартира этажом выше была такая же, как наша, с тем же набором мебели. На кухне, куда меня заботливо втолкнула тетя Валя, кроме двух парней, почти одногодок, находилась еще и девушка, как мне ее представили – Таня, невеста младшего из братьев – Игоря. 

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ